Адасинский как и его последователи соблюдают строгую диету и вообще интригуют публику известиями о монастырском образе жизни. Единственная дозволенная слабость - это работа. Профессионализм «Дерева» уже оценили разные фестивали: от «Золотой маски» и до знаменитого Edinburgh Fringe Festival (летом на этом фесте театр будет представлять спектакль «Евангелие от Антона»). На февраль 2009-го уже запланирована акция на Венецианском карнавале. А вот в Киеве Адасинский и «Дерево» побывали в рамках «ГОГОГОЛЬFEST», кстати, впервые. Пообщаться с журналистами режиссер согласился на недолгие 13 минут. «ПіК України» записал импровизированное перекрестное интервью c Антоном Адасинским.

- Я не хожу в театр, театр я не люблю. Но то, что было здесь, было классно. Для нас. Это было очень кайфово, очень круто, столько любви. И вам было, наверное, тоже классно. Называйте это хоть Машка, хоть Васька, хоть кутька, хоть пуська – без разницы. Все эти термины, режиссер, актер – это все дерибас. Был классный день, мы были на сцене, выступали, танцевали, была музыка. В общем-то и все. Упрощайте все.

- В основе ваших действий все-таки лежит физический театр?

- Наш язык – это тело. Мы ж другого не умеем, мы ж тупые как… эти самые… как пиксели (Смеется). Тело отдает больше, чем голова, чем сердце.

- То есть вы работаете импульсом – физически. У вас импровизация в самом спектакле. В нем есть какие-то блоки?

- Конечно, есть такие точки – опорные – может пять-шесть… Между ними – полная воля.

- Импровизация на импульсах тела? Что тело хочет делать…

- Ха! Что тело хочет. Я пока сижу – я нормальный. Когда начинается музыка, начинаю что-то делать.

- Есть у нас такая мысль, что в мире не все хорошо. Сейчас. И мы решили что-то не делать в этом мире, что-то избегать: газет не читаем, радио не слушаем, телик не смотрим. Не впитываем информацию, потому что это дерибас – вас грузят чем попало. Потом еда, диета, занятия, работа. А насчет монастыря… мы ж ездим, выступаем, работаем. У нас есть наша квартира, занятия, тренинги – это не стены с молитвой. Это пахота каждодневная, с телом, с руками-ногами-суставами. Работа обычная. [Мы используем. – Ред.] школы всех видов – от танго до модерн денса. Мы работаем каждый день, чтобы тело могло делать все!

- У вас есть последователи – другие театры, которые следуют вашим правилам?

- Есть. Но они не тянутся, не получается. У них дела, они чем-то заняты. А мы безбашенные, мы можем переехать – страны, континенты – нам все равно. Чтобы что-то сделать – нужна жертва, плата: за успех, за работу. Это просто плата, она бывает очень дорогая: не платите, ничего не получится. Поэтому мои ученики – хорошие, но им не хватает. …веры не хватает.

- Школа Ваших воспитанников…

- У меня их много. Мы с ними встречаемся по наитию. Сегодня [на спектакле. – Ред.] могло быть человек восемь, пять, 20. У меня всего их 24. Отморозки. Но есть ядро – пять человек. А есть мастера-студенты.

- Как Вы воспитываете в своих учениках безжалостность к своему телу?

- А беречь то особенно нечего. Время бежит, тикают часики – что мы теряем? Если делать, то до конца. Любить – до конца, жить – до конца, танцевать – до конца. На полшага, полголоса это делать – неинтересно. Мы ж не театр, мы просто рок-н-ролл.

- А где находится ваш монастырь?

- В трех странах: Италии, Германии, России. Это студии, где мы работаем: студия в Дрездене, в Питере – наши друзья из «Театр дождя», в Италии тоже маленький театр.

- Вы еще играет в классическом театре – в «Щелкунчике» (роль Дроссельмейера в балете Мариинского театра. – Ред.).

- Да, потому что это сказка. Я люблю сказки. На сцене куча народу, прыгают туда-сюда. Большие мастера. Замечательная труппа.

- Вы сделали «Евангелие от Антона». Это тоже стеб?

- Нет, это совсем серьезная история. Я человек не очень верующий, ничего в этом не пониманию, тем более, что я еврей: языка не знаю, субботы не соблюдаю. Но, думаю, что это будет классная работа. Там я один танцую под классическую музыку. У нас нет стеба, мы жутко защищаемся от вас, журналистов.

фото Ольги Жук