Для целого поколения художников, которые своим творчеством противостояли жестким императивам соцреализма, Ольга Петрова – не только коллега, но и адвокат. Когда в Украинской ССР и речи не могло быть о творчестве «неблагонадежных» художников, она публиковала статьи о них в более лояльном Петербурге. Так стали известными те, кого сегодня считают родоначальниками украинского нефигуратива времен украинской независимости.

Совмещая две роли – художника и искусствоведа – Ольга Петрова работала над иллюстрациями к «Божественной комедии» Данте Алигьери. Плоды ее творчества сегодня есть среди достояний коллекции Британского музея. Уже осенью в издательстве «Факт» мир увидит итог ее работы многих лет – книга, посвященная Данте.

«Реагировать на мнение посторонних – абсолютно неправильно»

- Расскажите, пожалуйста, о концепции нынешней выставки. Чем она особенна?

- Это ретроспективная выставка. Здесь представлены абстракции от начала 1990-х к картинам из последней серии «Восток-горизонталь». Это такой постмодернистский ход: рассыпаные структуры. Работы выбраны только по колористическому принципу. Но для того, чтобы красное не выглядело просто красным, я добавляю немножко розового, но, в целом, гамму выдерживаю. Все это должно подготовить зрителя к моей следующей выставке: уже осенью я покажу свою новую серию «Французская провинция» в Музее западного и восточного искусства имени Варвары и Богдана Ханенков.

- Здесь важно собственное восприятие или восприятие зрителем?

- Конечно, собственное. Реагировать на мнение посторонних – абсолютно неправильно. Не потому, что мы его презираем, а потому, что цвет непосредственно разговаривает с подсознанием. Стоит ли интересоваться реакцией чужого подсознания? Для чего? Чтобы знать, что у человека такая реакция, а не иная? Как художник я не могу этим воспользоваться, потому что его – это его, это очень личное.

- А для чего тогда выставки?

- Выставки делаются для того, чтобы люди увидели, чтобы тебя знали. Знали, что ты работаешь здесь. Художественный эффект и социокультурный – все это работает вместе. Но в конечном итоге ты переносишь свои работы в другую ситуацию для того, чтобы двигаться вперед.

- Изменилось ли Ваше ощущение цвета с начала 1990-х, откуда «родом» самые ранние картины этой выставки?

- Оно не может измениться, потому что оно заложено при рождении. Есть художники, которые, скажем, цвет не видят, им уютно в мягкой тональной гамме, они и так делают шедевры. Как Рембрандт: высокий мастер, который работал в очень ограниченной палитре. А вот Ван Гог – в такой экспрессивной, что его современники не могли понять, к чему это все. Это органика человека. У меня, скажем, развитие идет по линии техники, наработки каких-то приемов, чисто ремесленников. А относительно первичного восприятия цвета – я, закрыв глаза, вижу работу в цвете.

«Дом Параджанова был культурологическим поездом»

- Раньше Вы работали с графикой. В настоящий момент – нет. Почему?

- Потому что я очень поздно пришла к живописи – в 1989 году… В 1960-х Василий Касиян написал обо мне в ЦК партии, в отдел прессы, что я сюрреалист, и что мне нельзя давать работы в Украине. Для меня тогда закрылись все издательства, и я начала заниматься самим искусствоведением. Выставляться я уже начала, когда вернулась из Москвы кандидатом наук, после окончания аспирантуры Института искусствоведения при Министерстве культуры СССР. Но потом… старые враги остались, новые добавились.

Меня и в настоящий момент Союз художников не жалеет, но меня это не волнует. Они там толкутся, разворовывают имения, которые принадлежали всему Союзу, у них там свой коммунистический феодализм. Когда уже стало свободно выставляться, я вырвалась в большую живопись и начала писать. Цветом я занималась всегда: писала цветы, акварель, немного маслом. В начале 1990-х у меня была моя первая библейская серия: она имела большой успех, выставлялась в Украине, на персональной выставке в Вене, в Германии, в Лондоне. В настоящий момент живопись поглотила меня полностью. На графику даже времени не хватает. У меня же еще преподавание!

- А кто преподавал у Вас в Москве?

- В Институте искусствоведения собрались люди европейского уровня, которые постоянно ездили за границу: Чегодаев, мой руководитель, Прокофьев, Гершензон-Чегодаева, Ротенберг...

Что касается украиники... Вообще, все началось с Григория Кочура. Как-то я пришла на танцы к младшему Кочуру и увидела этого старого... он стоит такой худенький, как японский монах... и жена его – с глазами Богоматери, и книги...

- Вы в свое время много общались из Параджановим. Как вы познакомились?

- Мой муж был архитектором. Он дружил с Мишей Сениным (архитектор, сын партийного деятеля Ивана Сенина; после одного из «разговоров» в Киевском КГБ, где его заставили написать донос на Параджанова, закончил жизнь самоубийством). Миша и привел нас с Юрой к Параджанову. Мне было где-то 22 года. Я была просто в шоке. Эта импровизационность, этот шарм, эти мудрые, насмешливы глаза, эта красота какая-то такая необычная, энергетика и постоянная игра, постоянные импровизации! Я приходила, садилась, раскрывала глаза и смотрела. Он был, как Господь Бог.

Я почувствовала, как зверь, который знает, какую траву ему есть, что он меня раскрывает, раскрывает во мне меня самую. В это время они готовились к съемкам «Теней», туда постоянно приходила Лариса Кадочникова – невероятной красоты, Юра Ильенко, молодой Драч сидел на полу, вареники от мамы привозил. Сильвестров, Гриша Гавриленко – такая супер художественная тусовка. Его дом был культурологический поезд. Там было очень много людей, каждый раз по 15-20 человек.

«Когда мы ездим, мы видим, что мы совсем не в грязи»

- Вы считаете, что знакомство с Параджановым изменило что-то в Вас?

- Он меня абсолютно раскрыл. В Союзе все было регламентировано, все по правилам. Он научил меня быть свободной, доверять себе, позволять себе свои поступки. Хоть в то время он не выделял меня как-то отдельно, не апеллировал ко мне. Отдельно для него я начала существовать, когда он после освобождения поехал в Тбилиси, и я приехала к нему. Меня и художника Николая Игнатова он не отпустил в ночь из дома – это было большое доверие – ведь он боялся оставаться сам. Помню, как в пять утра в маленькой комнатке со свечой он рассказывал нам, как его насиловали на тюремном дворе, а конвоиры специально отвернулись – так было запланировано. Врач, который работал в тюрьме, на вечере памяти рассказывал, что ему рекомендовали вместо инсулина (Параджанов был диабетиком) ввести ему жидкий гипс. Каждая тюрьма, в которую он приходил, встречала его словами «Живым Вы отсюда не выйдете».

Он видел мои иллюстрации к Данте, ходил на представление «Щелкунчик» (Николай Лукаш всегда поправлял, что на украинском правильно «Лускачик»), к которому я делала декорации. В Тбилиси он спросил меня: «Ты привезла свои иллюстрации к Данте?!». Он помнил, пережив такое!.. ценил творческих людей.

- Ваши последние серии – о путешествиях («Сестра Самурая», «Восток-горизонталь», «Французская провинция» (еще в мастерской)). Объясняется ли это тем, что именно странствия являются для Вас наилучшим источником вдохновения?

- Это эффект нашего поколения, для которого были закрыты все границы. Мы ринулись странствовать, многие выехали вообще. Мне предлагали переезжать в Лондон, работать на BBC, создавали там для меня все условия, но я отказалась, потому что у меня была идея поднимать Украину. Хотя в настоящий момент она выглядит Украиной, я ее не оставляю. А странствия остаются. Нужно видеть мир –, чтобы больше ценить себя. Когда мы ездим, мы видим, что мы совсем не в грязи.

Путешествия интересно показать людям, это такое очень своеобразное переживание мира. Когда я приезжаю туда, то говорю: «Неужели я хожу по Лондону, неужели могу поехать в Испанию без чьего-то присмотра?!». Это стресс нашего поколения. И, безусловно, источник возбуждения, эмоций. А пишу я уже здесь. И пишу не столько сюжеты, как решаю колористические, пространственные проблемы, то есть материал не имеет такого большого значения.

фото: Ольга Куровец